Я запомнила его хрупким юношей с горячими черными глазами. В конце восьмидесятых, мы, диссиденствующие студенты филфака, часто собирались в Архангельском, на даче у одной из моих школьных подруг. На одном из таких вечеров и появился Никос – студент из сладостно-таинственной Греции, который начитавшись «Братьев Карамазовых», приехал доучиваться в Москву. Получив диплом, Никос женился на скрипачке Светке Олениной и совсем уж неожиданно для всех махнул на Урал, где с преогромным трудом устроился учителем русской литературы в сельскую школу – кажется, где-то под Орском. Однако годика через два Никос решил не искушать судьбу и вместе со Светкой и двумя карапузами вернулся в Грецию, где отец – капиталист простил блудного сына и отошел в мир иной, оставив после себя неплохое наследство, позволившее Зервасу посвятить себя литературным трудам. И вот сейчас , когда русский перевод первой книги Зерваса «Дети против волшебников» зажигает отмороженные «Отверткой» и героином сердца российских тинейджеров, я пью кофе в скромной гостиной домика Зервасов на острове Хиос и, на правах старой знакомой, беседую с гостеприимными хозяевами.
- О, да я уже и сам не помню. Столько всего понаписал… Вот она все помнит ( показывает на жену ). Но Бог даст, все мои книги будут переведены на русский язык. Так что - ждите.
В разговор вступает жена: «Помните, у Распутина был рассказик «Сеня едет»? Там есть такие слова в конце: «Едет Сеня, едет. Ждите».- Вот-вот: едет Сеня, едет. Ждите. Скоро уже приедет.
- Ну а после «Детей» что на очереди?
- На очереди второй том. Во втором томе зло приходит в Россию и все действие разворачивается в России. Герои чуть повзрослели. Сейчас мы со Светой вносим в перевод последнюю правку.
– А кроме второго тома?
- Третий и четвертый. Но давайте дождемся сперва второго. Спешить - людей насмешить. Да, еще скоро выйдет мой словарь; большой словарь на много важных тем вместе, чтобы подросток в одной книге, на столе у себя - имел универсальное оружие против всей этой… ( смотрит на жену ) паскуды? Да, именно так - паскуды. Это слово еще есть самая мягкая характеристика для них. Вот, послушайте: «Учись расстегивать крючки и платьице снимать. Не говори: «Мальчишка я и платьев не ношу». Никто не знает, что его в дальнейшей жизни ждет. Любые знанья могут нам понадобиться вдруг». Или вот: «Не надо бояться того, кто во тьме крадется к постели твоей, чтоб кровь твою теплую выпить и съесть холодное тельце твое. Не бойся того, кто приснится тебе, гораздо опаснее тот, кто утром с улыбкой на добром лице будить тебя в школу придет». Я просто не понимаю вас – русских! В любой другой стране такой паскудник давно сидел бы в тюрьме за развращение детей! А вот послушайте еще: «Если вас не жалеют родители, ручки-ножки себе оторвите вы, чтоб жалели, кормили из ложки и возили вас в детской коляске. А еще можно выдавить глазки, чтобы вслух почитали вам сказки». Еще: «Неужели ты еще не пробовал, то, что все уже успели выплюнуть? Да, на вкус оно ужасно горькое, но нельзя же отставать от сверстников». А рядом нарисован ребенок, докуривающий бычок и стоит бутылка с фужером вина! Но ведь это же не литература, это чистой воды Уголовный Кодекс. И если этот, с позволения сказать, писатель Остер не паскудник, то кто он? Это не брань, но констатация факта. То есть что же: эти мерзавцы развращают наших детей, приучают их творить такие же скотства, которые творят сами, приучают их заниматься онанизмом, пить водку, блудить, сажают их на иглу, превращают в дегенератов, а мы, якобы, по-христиански должны с этим смиряться?! Иногда мне просто стыдно смотреть на русских! В кого вы уродились такие размазни? На ваших глазах паскудят и ублюдят ваших детей и ни один из вас не может свернуть развратителям шею? Не может подать на них в суд, дойти до конца и добиться правды? Думаете, это у вас что – русское смирение? Русская трусость у вас, а ни хрена не русское смирение. Видно, совсем вам Верка Сердючка головки за…ма… ( смотрит на жену )
«Замагнитила», - помогает Светлана.
«А еще мне очень стыдно…- Петруша обернулся к профессору и глянул на нее чуть исподлобья,- что в моей стране не нашлось взрослых здоровых мужиков, чтобы…
Мак-Нагайна ощерилась, поспешно вскидывая волшебную палочку. А Петруша – уже прыгнул, на лету подхватывая ручищами новенькую метлу, заготовленную для Наденьки:
- Чтобы вымести всю вашу нечисть поганой метлой!
Мак-Нагайна успела таки выхаркнуть боевое заклинание-острие волшебного жезла вспыхнуло белой искрой, которая внезапно… бессильно погасла. А Петруша тем временем не терял ни секунды. Поганой метлой он звезданул Мак-Нагайну по гадючей роже - только шпильки взбрыкнули в воздухе.
Пожалуй, впервые в жизни, профессор фундаментального ведовства отправилась в полет отдельно от волшебной метлы».
Из книги Н. Зевраса «Дети против волшебников»
«И тут Ваня отчетливо понял: он должен врезать Гарри по очкам. Не потому что очень хочется сокрушить стеклушки. Не потому, что надо выполнить задание и вернуться с победой. И даже не потому, что Гарри такой злобный и мерзкий. А потому что просто… больше некому. И если не врезать -погибнут друзья.
Ощущение раскаленного свинца в горле исчезло. Его вроде перестало раздувать от гнева - зато вернулась страшная боль в ушибленной спине. Ну ничего, с такой болью уже можно жить. И даже подняться с колен».
Из книги Н. Зерваса « Дети против волшебников»
- Никос, твои книги насыщены литературными реминисценциями, заимствованиями, цитатами в эпиграфах глав, перечислением известных в литературе имен, - начиная с народных сказок и заканчивая «классиками» постмодернизма. Скажи, каковы твои ориентиры в литературе?
- Ну, сказки это мой конек. Мой конек-горбунок. Я не говорил тебе, что я все-таки защитился?
- «Мотивы раннего критского эпоса в сказках русского Севера». Мне пришлось изучить все эти сказки русского севера получше любого помора.
- А кроме сказок?
- В русской литературе для меня несомненный ориентир это Гоголь. Вряд ли ваша литература когда-нибудь поднималась выше - я имею в виду собственно литературу, а не литературное морализаторство. Еще мне нравится поздний Чехов. Из поэтов наиболее близок Тютчев, а из поздних - Ахматова.
- А из поздних прозаиков?
- Шукшин. Это, по-моему, вершина советского периода. И посмотрите, какой парадокс: сам он, видимо, был человеком далеким от Церкви, и когда брался не за свое дело, то, как дилетант и человек далекий от Церкви, писал невообразимые глупости. Вот этот его рассказ «Верую» - глупый поп, таких не бывает…
«Ты отстал от жизни, Николя, - вздыхает Светлана Зервас. - Сейчас таких попов в России, да и здесь, в Греции, пруд пруди…»
- Так может быть, это было шукшинское пророчество?
- Пруд пруди… Ну допустим, это было его пророчество, дело не в этом. Дело в том, что он творил внутри традиции русской литературы, и эта традиция, хотел он этого или не хотел, питала его чистой водой того Истока, из которого она взяла свое начало и несла его в том же направлении, куда и всех, проплывших по этой реке до него. Вот, например, настоящий шедевр: «Как умирал старик». Семидесятые годы, советский до мозга костей писатель и так написать! Думаете, здесь просто гениальная интуиция? Нет, здесь еще и внутренняя причастность традиции русской литературы.
«Солнце взошло на звенящий трон полдня, и ветер смиренно опустился в траву, застыли в мягком воздухе лишние звуки. Небо накрыло Летающий остров солнечной кисеей- чтобы замедлить время и дать отдых тем , кто с вечера не спал, работая Богу в древних алтарях, у праздничных жертвенников в ночных переполненных храмах, и за книгами, и в тесных деревянных стасидиях.
Раб Божий Виктор трудился всю ночь, и под утро уж казалось ему , будто не просто стоишь и поклоны кладешь, а работаешь на веслах, рядом с другими молчаливыми дружными гребцами, грудью наваливаясь на невидимое тяжелое весло, и чудилось ему, что на дюжинах стонущих весел темный поющий храм, словно каменный корабль, медленно поднимался над миром».
Из книги Н. Зерваса «Дети против волшебников»
- Никос, что ты хочешь пожелать нашим читателям?
- Не прохлопать ушами своих детей. Это раз. Сделать это сейчас как дважды плюнуть, но отвечать потом придется по всей строгости духовного закона. Смотреть в корень - это два. Если корень будет силен, то и к нежным листьям не прилипнет потом всякая колорадская тля. Любить и читать русскую литературу – это три.
- «Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо». Так сказал один из самых богохульных и гениальных русских поэтов, и, по-моему здесь тоже не обошлось одной лишь интуицией. Ведь подлинное искусство - это борьба. Позволю себе процитировать глубоко уважаемого и любимого мной современного русского литературоведа Михаила Дунаева: «Сколько бы не твердили нынешние либеральные теории, что искусство осуществляется вне какой бы то ни было борьбы, над этой борьбой, - сколько бы не твердили – истина в том, что искусство активно действует в пространстве этой борьбы. И здесь оно: или на стороне Удерживающего, или на стороне апостасии». « Кто не со Мною, тот против Меня» (Мф. 12,30). Третьего не дано». Я, как Никос Зервас, полностью с этим согласен.
Одни пренебрежительно называют его политическим конъюнктурщиком и сочинителем дешевых триллеров, другие с ненавистью швыряют в спину обидное «святоша» или клейкое «фашист». Сам он говорит о себе так: «Я не конъюнктурщик, не святоша и не фашист. Я грешный человек, который силою Божией пытается бороться с врагом».